Неточные совпадения
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки,
смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело
на него порядочный испуг. «Ну, уж коли
пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Секи до
смерти! — кричит Миколка, —
на то
пошло. Засеку!
«Где это, — подумал Раскольников,
идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к
смерти, за час до
смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь
на высоте,
на скале, и
на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя
на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Понимаете ли вы, что лужинская чистота все равно что и Сонечкина чистота, а может быть, даже и хуже, гаже, подлее, потому что у вас, Дунечка, все-таки
на излишек комфорта расчет, а там просто-запросто о голодной
смерти дело
идет!
У батюшки, у матушки
С Филиппом побывала я,
За дело принялась.
Три года, так считаю я,
Неделя за неделею,
Одним порядком
шли,
Что год, то дети: некогда
Ни думать, ни печалиться,
Дай Бог с работой справиться
Да лоб перекрестить.
Поешь — когда останется
От старших да от деточек,
Уснешь — когда больна…
А
на четвертый новое
Подкралось горе лютое —
К кому оно привяжется,
До
смерти не избыть!
Я
пошла на речку быструю,
Избрала я место тихое
У ракитова куста.
Села я
на серый камушек,
Подперла рукой головушку,
Зарыдала, сирота!
Громко я звала родителя:
Ты приди, заступник батюшка!
Посмотри
на дочь любимую…
Понапрасну я звала.
Нет великой оборонушки!
Рано гостья бесподсудная,
Бесплемянная, безродная,
Смерть родного унесла!
Левин встречал в журналах статьи, о которых
шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов о происхождении человека как животного, о рефлексах, о биологии и социологии, с теми вопросами о значении жизни и
смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему
на ум.
Смерть вашего приятеля не могла не подействовать
на ее нервы; что же до меня касается, то я,
слава Богу, здоров и честь имею пребыть
Матушка стала выть и говорит: «Как Петрушке
идти, он молод». Делать было нечего, стали меня собирать. Сшила мне жена рубахи, собрала мне денег, и назавтра надо было
идти на ставку в город. Матушка убивалась — плакала, а я как подумаю, что
идти надо, так сердце сожмется, точно
на смерть иду.
Да — для пустой души
Необходим груз веры…
Намыкался Намык — довольно,
На смерть идет он добровольно...
— Не знаю, — ответил Самгин, невольно поталкивая гостя к двери, поспешно думая, что это убийство вызовет новые аресты, репрессии, новые акты террора и, очевидно, повторится пережитое Россией двадцать лет тому назад. Он
пошел в спальню, зажег огонь, постоял у постели жены, — она спала крепко, лицо ее было сердито нахмурено. Присев
на кровать свою, Самгин вспомнил, что, когда он сообщил ей о
смерти Маракуева, Варвара спокойно сказала...
Ему казалось, что он весь запылился, выпачкан липкой паутиной; встряхиваясь, он ощупывал костюм, ловя
на нем какие-то невидимые соринки, потом, вспомнив, что, по народному поверью, так «обирают» себя люди перед
смертью, глубоко сунул руки в карманы брюк, — от этого стало неловко
идти, точно он связал себя. И, со стороны глядя, смешон, должно быть, человек, который шагает одиноко по безлюдной окраине, — шагает, сунув руки в карманы, наблюдая судороги своей тени, маленький, плоский, серый, — в очках.
Самгин встал и
пошел по дорожке в глубину парка, думая, что вот ради таких людей идеалисты, романтики годы сидели в тюрьмах,
шли в ссылку, в каторгу,
на смерть…
Кирила Петрович с великим удовольствием стал рассказывать подвиг своего француза, ибо имел счастливую способность тщеславиться всем, что только ни окружало его. Гости со вниманием слушали повесть о Мишиной
смерти и с изумлением посматривали
на Дефоржа, который, не подозревая, что разговор
шел о его храбрости, спокойно сидел
на своем месте и делал нравственные замечания резвому своему воспитаннику.
Здесь нужны люди, которые бы
шли на подвиг; или надо обмануть пришельцев, сказать, что клад зарыт в земле, как сделал земледелец перед
смертью с своими детьми, чтобы они изрыли ее всю.
— Еду! — воскликнула она вдруг. — Пять моих лет! Прощайте! Прощай, Алеша, решена судьба… Ступайте, ступайте, ступайте от меня теперь все, чтоб я уже вас не видала!.. Полетела Грушенька в новую жизнь… Не поминай меня лихом и ты, Ракитка. Может,
на смерть иду! Ух! Словно пьяная!
Она решила, что сделает так. Но тут же, как это и всегда бывает в первую минуту затишья после волнения, он, ребенок — его ребенок, который был в ней, вдруг вздрогнул, стукнулся и плавно потянулся и опять стал толкаться чем-то тонким, нежным и острым. И вдруг всё то, что за минуту так мучало ее, что, казалось, нельзя было жить, вся злоба
на него и желание отомстить ему хоть своей
смертью, — всё это вдруг отдалилось. Она успокоилась, оправилась, закуталась платком и поспешно
пошла домой.
Пускай потом картина Рафаэля окажется доморощенной мазней, а колье — бутылочного стекла, покупатель все равно
идет опять
на Сухаревку в тех же мечтах и до самой
смерти будет искать «
на грош пятаков».
Самогласны, гл.1‑й. «Кая житейская сладость пребывает печали непричастна? Кая ли
слава стоит
на земле непреложна? Вся сени немощнейша, вся соний прелестнейша; единым мгновением, и вся сия
смерть приемлет…
Добрые люди поняли, что очистительное крещение плоти есть отходная христианства; религия жизни
шла на смену религии
смерти, религия красоты —
на смену религии бичевания и худобы от поста и молитвы.
И отдалось всё это ему чуть не гибелью: дядя-то Михайло весь в дедушку — обидчивый, злопамятный, и задумал он извести отца твоего. Вот,
шли они в начале зимы из гостей, четверо: Максим, дядья да дьячок один — его расстригли после, он извозчика до
смерти забил.
Шли с Ямской улицы и заманили Максима-то
на Дюков пруд, будто покататься по льду,
на ногах, как мальчишки катаются, заманили да и столкнули его в прорубь, — я тебе рассказывала это…
— Даже весьма просто: вы переводите весь капитал
на маменьку, а она вам пишет духовную — так и так, отказываю все по своей
смерти мужу в вечное и потомственное владение и собственность нерушимо. Дом-то ведь
на маменьку, — ну, так заодно и капитал
пойдет.
Одним словом,
шла самая отчаянная игра, и крупные мельники резались не
на живот, а
на смерть.
— Вот хоть бы взять ваше сальное дело, Тарас Семеныч: его песенка тоже спета, то есть в настоящем его виде. Вот у вас горит керосиновая лампа — вот где
смерть салу. Теперь керосин все: из него будут добывать все смазочные масла; остатки
пойдут на топливо. Одним словом, громаднейшее дело. И все-таки есть выход… Нужно основать стеариновую фабрику с попутным производством разных химических продуктов, маргариновый завод. И всего-то будет стоить около миллиона. Хотите, я сейчас подсчитаю?
Спины заживут, а как новое сено поспеет, миршенцы опять за дубы, опять
пойдут у них с якимовцами бои не
на живот, а
на смерть.
— Как же это? — вскликнула Аграфена Петровна. — Да ведь она души не чаяла в Марье Гавриловне. В огонь и в воду была готова
идти за нее. Еще махонькой взяла ее Марья Гавриловна
на свое попеченье, вырастила, воспитала, любила, как дочь родную! Говорила, что по
смерти половину именья откажет ей. И вдруг такое дело!.. Господи! Господи!.. Что ж это такое?.. Да как решилась она?
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь
на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя,
слава Богу, сплеток никаких не выходит…
Смерть не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
Осталась ни вдова, ни мужня жена Аграфена Ивановна Мутовкина с шестерыми детьми, мал мала меньше… Поднимала их мать одного за другим
на ноги, но как только подрастет работничек,
смерть то́тчас придет к нему. Осталась Аграфена с двумя дочерьми, и
пошло бабье хозяйство врознь да мимо.
— О нет, нет, Елена Викторовна. Я вас предупреждал только из любви к вам. Но если вы прикажете, то я готов
идти, куда хотите. Не только в это сомнительное предприятие, но хоть и
на самую
смерть.
Вечером того дня, когда труп Жени увезли в анатомический театр, в час, когда ни один даже случайный гость еще не появлялся
на Ямской улице, все девушки, по настоянию Эммы Эдуардовны, собрались в зале. Никто из них не осмелился роптать
на то, что в этот тяжелый день их, еще не оправившихся от впечатлений ужасной Женькиной
смерти заставят одеться, по обыкновению, в дико-праздничные наряды и
идти в ярко освещенную залу, чтобы танцевать петь и заманивать своим обнаженным телом похотливых мужчин.
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по голове. — Чуяло мое сердце, что у вас недоброе что-то
идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я не передумала, глядя
на дымные небеса… Радость ты моя!.. Кажется, если б что случилось, дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась я дó
смерти.
— Ну и
слава Богу… — с горькой улыбкой прошептала Настя. — Господь с ним!.. Теперь, тятя, благослови ты меня
на смерть великим своим родительским благословением… благослови и ты, мамынька!
—
Смертью все смирилось, — продолжал Пантелей. — Мир да покой и вечное поминание!..
Смерть все мирит… Когда Господь повелит грешному телу
идти в гробную тесноту, лежать в холодке, в темном уголке, под дерновым одеялом, а вольную душеньку выпустит
на свой Божий простор — престают тогда все счеты с людьми, что вживе остались…
Смерть все кроет, Алексеюшка, все…
Как птица из клетки, рвался я
на волю, чтоб
идти, куда глаза глядят, —
идти, пока где-нибудь
смерть меня не настигнет…
— Ты что?.. — вскочив со скамьи и быстро подняв голову, вскликнул Патап Максимыч. — Думаешь, вот, дескать, какой кряж свалился?.. От векселя думаешь?.. Не помышляй того, Сергей Андреич… Эх, друг мой сердечный, — промолвил он грустно, опуская голову и опять садясь
на скамейку. — Как Волги шапкой не вычерпаешь, так и слез моих уговорами не высушишь!.. Один бы уж, что ли, конец —
смерть бы, что ли, Господь
послал!..
Мы с Рагозиным и еще с кем-то из русских
шли пешком от кладбища Pere Lachaisemm по большим бульварам, и мне тогда сделалось еще грустнее, чем было
на кладбище в небольшой толпе, скучившейся около могилы. Для Парижа
смерть нашего Герцена была простым «incident», но мы действительно осиротели.
И Герцен, хотя фактически и не стал по
смерти отца помещиком (имение его было конфисковано), но как домовладелец (в Париже) и капиталист-рантье не сделал ничего такого, что бы похоже было
на дар крестьянам, даже и вроде того,
на какой
пошел его друг Огарев.
Только что сошел в преждевременную могилу А.Е.Мартынов, и заменить его было слишком трудно: такие дарования родятся один — два
на целое столетие.
Смерть его была тем прискорбнее, что он только что со второй половины 50-х годов стал во весь рост и создал несколько сильных, уже драматических лиц в пьесах Чернышева, в драме По-техина «Чужое добро впрок не
идет» и, наконец, явился Тихоном Кабановым в «Грозе».
На вселенских соборах дело
шло не о философских теориях, а о жизни и
смерти, о религиозном восприятии таинственных реальностей.
Что мог я извлечь и из этого? Тут было только беспокойство обо мне, об моей материальной участи; сказывался отец с своими прозаическими, хотя и добрыми, чувствами; но того ли мне надо было ввиду идей, за которые каждый честный отец должен бы
послать сына своего хоть
на смерть, как древний Гораций своих сыновей за идею Рима?
Да будет над тобою мое благословение родительское, что выручаешь ты своего отца от
смерти лютыя и по доброй воле своей и хотению
идешь на житье противное к страшному зверю лесному, чуду морскому.
Хотя я много читал и еще больше слыхал, что люди то и дело умирают, знал, что все умрут, знал, что в сражениях солдаты погибают тысячами, очень живо помнил
смерть дедушки, случившуюся возле меня, в другой комнате того же дома; но
смерть мельника Болтуненка, который перед моими глазами
шел, пел, говорил и вдруг пропал навсегда, — произвела
на меня особенное, гораздо сильнейшее впечатление, и утонуть в канавке показалось мне гораздо страшнее, чем погибнуть при каком-нибудь кораблекрушении
на беспредельных морях,
на бездонной глубине (о кораблекрушениях я много читал).
Вот
идет он, почитай, до полуночи, и стал видеть впереди будто зарево, и подумал он: «Видно лес горит, так зачем же мне туда
идти на верную
смерть, неминучую?» Поворотил он назад — нельзя
идти, направо, налево — нельзя
идти; сунулся вперед — дорога торная.
Этот сырой мрак, все звуки эти, особенно ворчливый плеск волн, казалось, всё говорило ему, чтоб он не
шел дальше, что не ждет его здесь ничего доброго, что нога его уж никогда больше не ступит
на русскую землю по эту сторону бухты, чтобы сейчас же он вернулся и бежал куда-нибудь, как можно дальше от этого страшного места
смерти.
Александров остановил извозчика у Красных казарм, напротив здания четвертого кадетского корпуса. Какой-то тайный инстинкт велел ему
идти в свой второй корпус не прямой дорогой, а кружным путем, по тем прежним дорогам, вдоль тех прежних мест, которые исхожены и избеганы много тысяч раз, которые останутся запечатленными в памяти
на много десятков лет, вплоть до самой
смерти, и которые теперь веяли
на него неописуемой сладкой, горьковатой и нежной грустью.
— Ошибаетесь, отец мой, у меня есть оправдание, но оно вместе с тем и ваше обвинение, я истратил все эти деньги
на девушку, которую вы лишили состояния и крова, а я чести и доброго имени, сто тысяч рублей, завещанных словесно
на одре
смерти моим дядей, князем Иваном, его побочной дочери Александре Яковлевне Гариновой, она получила сполна. Остальное
пошло также
на нее и явилось лишь небольшим вознаграждением за то унижение, которое она терпела в доме ее ближайших родственников, в нашем доме.
— Я с вами не согласен, — присовокупил Круциферский, — я очень понимаю весь ужас
смерти, когда не только у постели, но и в целом свете нет любящего человека, и чужая рука холодно бросит горсть земли и спокойно положит лопату, чтоб взять шляпу и
идти домой. Любонька, когда я умру, приходи почаще ко мне
на могилу, мне будет легко…
— Барон, — сказала
на это Катрин, потупляя свои печальные глаза, — вы так были добры после
смерти отца, что, я надеюсь, не откажетесь помочь мне и в настоящие минуты: мужа моего, как вот говорил мне Василий Иваныч… — и Катрин указала
на почтительно стоявшего в комнате Тулузова, — говорил, что ежели
пойдет дело, то Ченцова сошлют.
— Потому что после
смерти Егора Егорыча прошло всего только шесть месяцев, и Сусанна, как, помнишь,
на сцене говорил Мочалов, башмаков еще не износила […башмаков еще не износила… — слова Гамлета из одноименной трагедии Шекспира в переводе Н.А.Полевого (1796—1846), акт 1-й.], в которых
шла за гробом мужа.
Ты знала,
на что
шла, сходясь со мной,
смерть матери входила в наши расчеты, она умирает вовремя, иначе она связала бы наши руки.